garnaev (garnaev) wrote,
garnaev
garnaev

Categories:

Потеря ведомого

Анатолий МАЗУР. Среда, 3 февраля 1993 года ...

С каждым разом становится всё труднее взяться за перо.
Почему ?
Быть может – выговорился?!
Но жизнь прекрасна и страшна своей непредсказуемостью. И чем дальше течёт время, проходит больше событий и мест, где я побывал, тем драматичнее предстаёт единственно неоспоримый вывод: весь этот мир бесконечно далёк от совершенства, в нём нет и не может быть ничего законченного. И тогда опять и опять идёт ломка старых представлений, в растерянности опускаются руки, и ты снова терзаешь себя вопросами, на которые не находишь ответа… Такое чувство, как в песне Виктора Цоя:
… и я не знаю,
как мне прожить

следующий день…
И вдруг тебя передёргивает, словно электрошоком!
Да, в том моём «аморфном» состоянии только очень сильное воздействие стимулировало опять взяться за перо.
Погиб Толя Мазур!
Я узнал об этом в феврале 1993 года, находясь в столице Австралии Канберре. В коридоре фешенебельного отеля ко мне подошёл Саша Тормышев, бортрадист из экипажа нашего грузового Ил-76, на котором мы к тому времени уже три месяца как по контракту мотались по всему миру, выполняя чартерные, порой весьма нестандартные грузовые перевозки. Подошёл и выплеснул эти страшные слова…
При первом знакомстве с Толей в 1982 году в Кубинке меня на особую дружбу с ним ничего не располагало. Пожалуй даже, из пришедшего в полк через год после нас, «старых» лейтенантов, нового пополнения – семи молодых пилотов, он показался на первый взгляд самым невзрачным. Вроде бы и компанейский парень – а с другой стороны, заметно, что наши бесшабашные лейтенантские разгулы ему не очень-то и по душе. Имеет выраженную склонность к физкультурным занятиям – это неплохо, а вот соображает, несмотря на всю свою старательность, не всегда быстро. И когда, в силу стихийных прихотей бесконечно менявшегося боевого расчёта полка, мы оказались с ним в одном звене, это поначалу мало способствовало нашему сближению.
Даже когда мы с ним вдвоём стали «основной боевой единицей истребительной авиации», слётанной парой, то меня он, мой ведомый, поначалу больше раздражал. Тугодум!
Но Толя как-то уж очень непреклонно, несмотря ни на какие трудности, стремился познать и в полётах, и за их рамками именно всё то, что и мне казалось несомненно достойным, непреходяще ценным. Так постепенно мы становились по-настоящему слётанной парой – не только в воздухе, не только на службе. И, фактически, оставались такой все последующие годы, вплоть до последнего его дня. Поэтому, наверное, я и мучаюсь так сейчас! Это и боль от заживо вырванного изнутри куска самого себя. Это и странно давящее чувство вины ведущего, взлетавшего парой со своим ведомым и не уберёгшего его в полёте…
А началось наше сближение с парашютных прыжков. Это перешедшее из курсантского хобби в профессиональную страсть занятие никогда не было в моём представлении случайным. Необходимость его с точки зрения развития совершенно специфических, нигде (в том числе и в полётах) более не моделируемых личностных качеств, была мне очевидна с аэроклуба. Подавляющее же большинство пилотов относится к парашютным прыжкам презрительно, возможно – это их самомаскировка, ограждение от необходимости трудиться над выработкой именно тех специфических качеств. И потому, претерпевая массу гонений со стороны своих коллег и командиров, я всё же старался вместе с немногочисленными единомышленниками продолжать прыгать: и в полку, и затем в Школе лётчиков-испытателей.
Толик и здесь увязался за мной, словно нитка за иголкой.
Особым вниманием я его не жаловал, но он от меня никогда не отставал. Бывало, передержат нас отцы-командиры на очередном контроле готовности к завтрашним полётам, а парашютисты, погрузив всё стартовое имущество на грузовик, уже отъедут на прыжки в противоположный край лётного поля… И вот мы – два бравых летуна-истребителя, слётанная боевая пара – взвалим на плечи каждый по паре сумок с парашютами, плюс всякие там каски-запаски и несёмся бегом, словно жеребцы, по лётному полю к уже стрекочащему на парашютном старте вертолёту!
Сейчас, оглядываясь на прошедшие с тех пор годы, мне кажется, что всё это время я вот так куда-то всегда и бежал – боясь опоздать, обливаясь потом, задыхаясь, со сдавливающим горло галстуком на шее, сжимая в руках режущие пальцы ручки больно бьющих по спине тяжёлых парашютных сумок. Но бежал так вперёд по своей воле: насильно меня никто не гнал. А сзади-сбоку, казалось, доносится тяжёлое сопение неотстающего Толика…
Когда летом 1985 года наконец-то увенчались успехом мои неоднократные потуги прорваться в Школу лётчиков-испытателей (ШЛИ), я приехал в полк уже «на белом коне» – зная, что дослуживаю в Советской армии свои финальные военные деньки.
По-прежнему по пятам ходил мой ведомый Толя Мазур, обуреваемый навязчивой идеей прорваться следом за мной – туда же в ШЛИ. Разумеется, всю необходимую информацию я ему всегда выдавал безоговорочно в полном объёме, но всерьёз в этом плане не воспринимал его вообще.
Ярко запомнились наши заключительные совместные с ним полёты в октябре 1985-го. Полк готовился к перелёту на один из крупных полигонов ВВС и проведению там лётно-тактических учений (ЛТУ) с реальными воздушными стрельбами. Меня, как «отлучника», то есть поступившего в ШЛИ и готовящегося к увольнению из Вооружённых сил СССР, туда планировать не хотели. Но подготовка каждого нового боеготового истребителя тогда была крайне затруднена: двухместных спарок МиГ-29 не было вообще, приходилось доводить строевых пилотов от первого вылета до боевого применения только на одноместных боевых самолётах – а далеко не у каждого это получалось в полном объёме Курса боевой подготовки (КБП)… потому «сверху» пришёл суровый приказ: допускать на ЛТУ группы только в составе слётанных боевых расчётов. Таким образом, отсутствие меня-одного вычёркивало бы целое звено – аж четвёрку боевых МиГ-29… а потому по строгому указанию отцов-командиров мы с радостью продолжили утюжить небо на своих грозных ястребках в прежнем составе, готовясь к групповым пускам по воздушным целям реальных ракет. На этих учениях мы в паре с Толей и сделали свои крайние совместные армейские полёты.
Как-то раз при подготовке к тем ЛТУ, в тренировочном перехвате днём в сложных метеоусловиях я допустил преступную халатность: просто-напросто забыв, что лечу не один, не предупреждая Толика, в момент маневрирования при наведении на цель влез в довороте с набором высоты в плотные облака. И, пробивая их вверх, по командам наведения с земли продолжал маневрировать.
Словно пробка из бутылки шампанского – выскочил за верхний край, и только ослепительно искрящийся солнечный свет, резанувший после низлежащей облачной хляби по глазам, вдруг напомнил мне о Толе. Где же там он – мой ведомый, как «болтался» всё это время без единого доклада по радио?
На секунду внутри у меня похолодело: потеря пространственной ориентировки и молчаливая гибель ведомого в подобных ситуациях, к сожалению, в истребительной авиации – удручающе регулярно повторяющийся случай! Оглянулся… и сразу свалилась с души давящая тяжесть предчувствий. Поодаль, за моим правым бортом, точно в положенном месте висел, словно приклеившийся, привычный силуэтик его МиГа-двадцать-девятого. И его короткий штатный доклад в этот момент: «Справа на месте!» – и ни единого звука больше – ещё раз подтвердил, как тонко, при всей вдруг свалившейся на него нагрузке, Толя проникся пониманием и всего происходящего вообще, и своего эгоистичного ведущего в частности. Представилось лишь – как он взмок, не пройдя перед тем подготовки к групповым полётам в облаках, но продолжая молча маневрировать в сомкнутом строю с то и дело тающим в облаках самолётом своего безалаберного ведущего…
Наконец, уволившись из Вооружённых сил, я с семьёй переехал в свой родимый подмосковный город Жуковский. Но чувства возвращения в родные пенаты после смерти мамы в 1982 году у меня не было. Теперь это было просто моим новым местом службы. Мы поселились в общежитии ШЛИ, куда Толик тут же «протоптал» гостевую тропку.
Затем по ВВС прошёл клич об очередном наборе лётчиков в отряд космонавтов. Много ребят тогда клюнуло на эту приманку, был среди них, конечно же, и Толя Мазур. Но, к сожалению, система отбора в космонавты в тот момент была доведена до абсурда невероятно утрированным количеством медицинских комиссий и физиологических исследований. А главное – то, что кандидат, попавшийся «космическим» врачам в процессе поступления, оказывался «на крючке», сорваться с которого назад уже не мог: вновь «навешанные» диагнозы ехали за ним обратно в полк. Даже у вполне здоровых парней – с точки зрения отнюдь не случайных и не простых критериев авиационной медицины – вероятность успешного прохождения космической медкомиссии была крайне мала. Многие ребята по этой причине вынуждены были расстаться с лётной работой.
Почувствовав – чем рискуют, большинство полковых военлётов из числа успешно прошедших первичный отбор, вовремя «свалило». Толя же оставался верен себе: он бился до конца и, как положено, «огрёб по лбу». Возвратился в полк почти ни с чем, кроме трёх (!) диагнозов в медицинской книжке. Отбракован! Правда, с оговорками: летать в полку продолжать пока может, но ни в академии, ни в испытатели не стоит и рыпаться.
Но надо знать Толю! Он и не подумал прекращать «рыпаться». Целую зиму ездил из Кубинки ко мне в Жуковский за консультациями… на гремящих электричках, до костей промерзая в ожидании на полустанках – по три часа дороги в один конец. Зубрил теорию.
Я в него с навешанными ему медицинскими диагнозами, говоря откровенно, не верил. Но подробно отвечать на его вопросы, растолковывать всё до мельчайших деталей считал просто своей обязанностью.
– Толя, – просил я его, – никогда не забывай те вопросы, на которые не смог найти ответ сразу. Заведи отдельную тетрадь и всегда записывай. А при очередных встречах будем «раскусывать» их вдвоём, будет ли нужно – найдём к кому вместе обратиться за ещё более квалифицированными консультациями. Ведь в этой жизни подавляющее большинство потерь, сами не отдавая себе в том вразумительного отчёта, мы несём отнюдь не по причинам нежданных сложностей. Это – утешительный самообман. Реально же в очень многих случаях, столкнувшись издалека ещё легонько с неясностями – задолго до того, как они перерастут в проблемы – мы могли бы их «раскусить». А на практике, махнув рукой, «на авось» забываем о них, пока не клюнет жареный петух… И уж только затем вспоминаем и охаем!
Если ты «срежешься» при поступлении на чём-то для тебя сверхъестественном – значит, такова судьба-злодейка. Если же на том, что ты хотел уточнить, но просто позабыл или руки не дошли – это будет означать, что свою судьбу сломал ты себе сам…
Толик воспринял всё буквально – и в каждый последующий приезд изводил меня десятками вопросов. Я раздражался, злился, особенно когда видел и наглядно демонстрировал ему: …а вот эти твои вопросы – гляди! – идут просто от невнимательного чтения учебников, а там есть нужные разъяснения. Но сам ответ растолковывал всегда. Он стеснялся, смущённо улыбался, но никогда не отступал и ничего не забывал.
Когда в Кубинке в 1986 году произошла первая в полку катастрофа МиГ-29, то я приехал на похороны погибшего Сергея Ильина уже в качестве слушателя Школы лётчиков-испытателей МАП. Он погиб при возвращении ведомым с полигона после практического применения различных средств вооружения по наземным целям.
Шагая в траурной процессии среди своих однополчан, я упомянул о предстоящем в 1987 году следующем наборе в ШЛИ. Двое очень сильных – во всех смыслах: науках, полётах и просто физически – парней, Серёга Шапошников и Саня Горнов, выразили желание попытать счастья. Вероятность их поступления в Школу представлялась очень высокой. Как мог (не с такой, конечно, детализацией, как Толика) я «напичкал» их всей необходимой информацией: начиная с того, как «пробивать» через командиров свои документы-представления, вплоть до того, как правильно построить индивидуальную подготовку к вступительным экзаменам.
И вот летом 1987 года, сразу после нашего выпуска, на территории Лётно-исследовательского института появились стайки молодых офицеров. Это были военные лётчики – новые кандидаты в следующий набор ШЛИ. Среди них уверенно держались и получившие благословение командования Серёга с Саней.
Но насколько же мне было изумительно увидеть ещё через несколько дней среди них «пробившего лбом» документы и приехавшего вслед за ними Толика! К тому же с совершенно «чистой» – без диагнозов (!) – медицинской характеристикой… Правда, с собой у него не оказалось медицинской книжки – он её вроде где-то «потерял»… но тогда этому никто не придал особого значения. Удивителен был сам факт, что приехало три пилота из одного полка – ведь согласно действовавшей тогда директиве Главнокомандующего ВВС «нормой отпуска» было лишь два лётчика аж с одного военного округа! Толик же просто «достал» командиров всех рангов своей «упёртостью», и они решили пустить его съездить на экзамены – чтобы только от них отвязался… уверенные, что он всё равно не поступит.
Прошёл первый тур теоретических экзаменов, по результатам которого сразу отсеялась большая часть кандидатов. Нужно заметить, что в тот момент, как и в предшествовавшие годы, при отборе кандидатов в Школу, конечно же, совещательно учитывались личные ответственные рекомендации действующих лётчиков-испытателей. И, разумеется, при этом не обходилось и без откровенно «блатных». Но всегда во вступительном конкурсе выделялись отдельно личности, уровень подготовленности которых оказывался значительно выше среднего… и для таких ребят, как правило, уже никакие рекомендации не имели значения – их не могла перешибить никакая «лапа».
Когда огласили результаты первого тура теоретических экзаменов, среди этой лидирующей группы оказался знакомый мне ещё с курсантских времён Гена Белоус и… все три пилота из Кубинки. Все трое! Слетали они тем более неплохо – все, в том числе и Толя – как-никак Школа Кубинки! И хотя, уже после поступления, учёба шла у него с приличным скрипом, в тот момент судьба его испытательской карьеры была решена положительно.
К сожалению, из-за досадной мелочной случайности «срезался» на медкомиссии Александр Горнов. Сергей Шапошников и Анатолий Мазур поступили в Школу лётчиков-испытателей и, успешно её закончив в 1989 году, получили назначения на одни из самых престижных по тем временам авиастроительные заводы: Сергей – на московский, имевший лётно-испытательную базу на аэродроме Луховицы, Анатолий – на горьковский.
Работа заводского лётчика-испытателя в те годы сильно отличалась от работы на фирме. Гораздо меньше дерготни по командировкам и, чего греха таить, зачастую – гораздо лучше решённые вопросы материально-бытового обеспечения. Особенно на таком заводе, как в Горьком. Живи себе спокойно в прекрасном городе, не перенапрягайся – и будь счастлив…
Но не таков был Толя… Лез везде, где только мог, «огребал по лбу», затыкался и, словно заведённый, снова лез!
Узнав о моём новом увлечении сверхлёгкой авиацией, тут же начал в свободное от основной работы время летать в местном аэроклубе на Як-52 и заниматься самодельными летательными аппаратами (СЛА). Потом пошли полёты на транспортных самолётах, сдача на свидетельство пилота гражданской авиации, курсы английского радиообмена и международных правил полётов… Всё – с молчаливого неодобрения, а порой и с заметными препонами со стороны не любящего выскочек Его Величества Окружающего Большинства. Зачастую он выглядел белой вороной, но ничто уже не могло погасить его порывов – не останавливаясь, только вперёд!
И вот – последняя наша встреча, наш последний разговор, который никак не выходит из головы. Очередной Толин порыв, ставший для него самым последним…
В тот промозглый ноябрьский день 1992 года я, безостановочно носясь туда-сюда по родной микояновской ЛИС (лётно-испытательной станции), был весь в испарине. Пару дней назад мне позвонил мой близкий друг с ОКБ «Ил» Игорь Гудков и попросил прилететь ему «на подмогу», аж в Новую Зеландию. У нас на фирме «МиГ» намечался явный застой и я, конечно же, согласился мчаться по зову друга на противоположный край планеты. Вот уже позади все перезвоны-переговоры его ильюшинских начальников с моими МиГ-боссами, загранпаспорт в кармане, и я, как угорелый, ношусь по аэродрому, закругляя кое-какие недоделки. Завтра на проходящем испытания ильюшинском Ил-96 из Шереметьево – отлёт в Сингапур, где мы с Гудком должны встретиться и дальше летать в одном экипаже.
И тут на ступеньках лестницы, ведущей в нашу лётную комнату, я чуть лбом не столкнулся с Толей Мазуром.
– Толя, привет, рад видеть, извини, тороплюсь! – выпалил я, пробегая мимо, не замедляя шага.
– В каком направлении?
– В Кратово, на электричку. Последняя, если упущу – потом перерыв.
– Я добегу с тобой до проходной. По пути поговорим.
Не замедляя шага:
– Давай, что у тебя?
Мы чапаем по раскисшей хляби, разбрызгивая друг на друга попадающиеся под ноги лужи, в штатном боевом порядке «пеленг пары».
– Что ты думаешь насчёт того, чтобы у нас на заводе наладить демонстрационный пилотаж и участие в авиашоу? – спрашивает Толя.
Я сначала на него злюсь, но сразу же осекаюсь:
– Ничего не думаю! Это слишком серьёзное и тонкое дело. Никто из ваших пилотов сейчас к нему не готов, а самому по себе готовиться не стоит. Дров наломать можно запросто…
– Так что, теперь только вы на фирме и будете этим заниматься?
Пожалуй, он прав. Я явно эгоистически перегибаю палку. Но ведь всё сказанное – несомненно тоже объективно!
– Толя, единственный разумный путь осуществления этого проекта – по-настоящему серьёзно отладить все дела. У меня есть много связей с авиашоу-бизнесменами по всему миру. Давай свяжем их с руководством твоего предприятия. А оно, в свою очередь, заручившись конкретными пред-контрактами, напишет под это дело отдельную программу, доработает пару аэропланов и пригласит кого-нибудь с фирмы в качестве инструктора. Вот тогда – нет сомнений. Понял?
– Понял. Когда начнём?
– Когда вернусь. Вероятно, в конце зимы. До того времени всё равно пилотажной погоды почти нет. Дождись, не дёргайся. Пока.
Он не дождался! Причём, роковая ошибка в его последнем полёте была допущена не им самим…
Среда, 3 февраля 1993 года. Стандартный полёт на спарке МиГ-29УБ по одному из заводских приёмо-сдаточных профилей. В передней кабине – старший, и по должности, и по возрасту, лётчик-испытатель завода Борис Владимирович Ларионов. Толя, получивший прямо перед полётом от него взбучку – то ли за опоздание, то ли за какое-то другое мелкое нарушение – в задней кабине «за второго».
… Основное задание выполнили быстро, и в баках оставалось ещё прилично топлива. Чёрт их дёрнул покрутить над верхней кромкой довольно низких облаков пилотажик – видать Толина инициатива успела подзавести всех остальных заводских пилотов.
Серия из трёх косых петель. По материалам уцелевших записей бортового регистратора, при пилотировании во всех трёх фигурах подряд допускается одна и та же ошибка: угол наклона плоскости косой петли на нисходящей части всегда больше, чем на восходящей – каждый вывод с зарыванием. Говоря иначе, в каждой предыдущей фигуре высота вывода всегда меньше высоты ввода, и, соответственно, всё ниже ввод в каждую последующую фигуру.
Первая косая петля – за верхней кромкой облаков. На второй, в нижней части, уже нырнули в их белую пушистую вату. Но она же мягкая – это ведь не земля… И, не сделав последующих критических выводов, тут же потянули вверх – на третью косую. Повторив ту же ошибку…
Когда на нисходящей части опять нырнули в белое облачное молоко, особого беспокойства, очевидно, не было: явно не соизмеряя высоту, вертикальную скорость и угловое положение самолёта, продолжали «тянуть» с прежним, довольно вялым темпом.
И только появившийся вдруг перед глазами страшно близкий, несущийся навстречу из-под нижней кромки облаков густой лес, заставил рвануть ручку!
Но было уже поздно…
Subscribe

  • Директору ФСБ А.В.Бортникову

    Дорогой Александр Васильевич ! Вся прогрессивная российская общественность с ликованием приветствует ширящуюся кампанию арестов…

  • Квочур. ПИЦ.

    📖 страницы из книги 📚 – эти два слова, стоящие в заголовке, поддаются исчерпывающей расшифровке с большим трудом… по-любому: неточно и неполно, как…

  • 4 апреля … День рождения матушки

    БОЖИЯ МАТЕРЬ 📖 страницы из книги 📚 28 августа 2008 года. Успение Пресвятой Богородицы. Какое-то чудо нынче случилось! Вдруг с вечера захлестнули…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 1 comment